Уверена, никто на тебя не налетал. ФОУЛДС: Я имею в виду налет на мою душу. Может показаться, что в моем возрасте это жеманство, но путешествие из Лондона в Монте-Карло меня и вправду слегка утомило...
Вы читаете «Винтовки Тересы Каррар», страница 1 (прочитано 0%)
«О повседневном театре», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«О приветливости мира», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
По мотивам Дж.-М. Синга
В сотрудничестве с М. Штеффин Перевод И. Каринцевой
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Тереса Kappaр, рыбачка. Xосе, ее младший сын. Педро Хакерос, брат Тересы Каррар, рабочий. Раненый. Mануэла. Священник. Старуха Перес. Голос генерала. Два рыбака. Женщины, дети.
Апрельская ночь 1937 года. Андалусская рыбачья хижина; в углу побеленной горницы - большое черное распятие. Сорокалетняя рыбачка Тереса Каррар печет хлеб. У окна ее пятнадцатилетний сын Xосе строгает колышек для сетей. Отдаленная артиллерийская канонада.
Мать. Видна еще тебе лодка Хуана? Мальчик. Да. Мать. Горит еще его фонарь? Мальчик. Да. Мать. А другие лодки не подошли? Мальчик. Нет.
Пауза.
Мать. Странно. Почему больше никто не рыбачит? Мальчик. Ты ведь знаешь. Мать (терпеливо). Если я спрашиваю - значит, не знаю. Мальчик. Никто, кроме Хуана, не вышел в море, у всех есть дела поважнее, чем ловля рыбы. Мать. Так.
Пауза.
Мальчик. И Хуан не вышел бы, будь его воля. Мать. Верно. Но воля-то не его. Мальчик (ожесточенно строгая). Нет.
Мать ставит тесто в печь, вытирает руки и берет для починки сеть.
Есть хочется. Мать. А почему же ты не хочешь, чтобы твой брат ловил рыбу? Мальчик. Потому что ловить рыбу и я могу, а Хуан должен быть на фронте.
Пауза.
Мать. Я думала - ты тоже хочешь на фронт? Мальчик. Прорвутся ли пароходы с продовольствием через английскую блокаду? Мать. У меня-то мука вся, а хлеб в печи - последний.
Мальчик закрывает окно.
Почему ты закрыл окно? Мальчик. Уже девять часов. Мать. Ну и что? Мальчик. В девять этот негодяй будет выступать по радио, и Пересы включат приемник. Мать (просит). Пожалуйста, открой скорее окно! Тебе будет плохо видно. Свет лампы отражается в окне. Мальчик. Почему это мне здесь сидеть да следить? Не убежит он от тебя. Это ты только боишься, что он уйдет на фронт. Мать. Не груби! И без того тошно, что мне приходится следить за вами. Мальчик. Что значит - за вами? Мать. Ты ничуть не лучше брата. Скорее, хуже. Мальчик. А они радио включают вообще-то только для нас. Вот уже третий вечер. Я заметил вчера - они нарочно открыли окно, чтобы мы слышали. Мать. Эти речи такие же, как те, что передают из Валенсии. Мальчик. Скажи уж, что они лучше! Мать. Ты знаешь, я не считаю их лучше. С какой стати мне быть за генералов? Я против того, чтобы лилась кровь.
... Ночи, когда она старалась торопить время, чтобы с наступлением дня эти твари оставили ее в покое и боль утихла. Зачем нужна такая красота? Ночь за ночью, охваченная отчаянием, она думала: лучше бы родиться обыкновенной женщиной или родиться мужчиной, чтобы не было этого бесполезного преимущества, что приносят насекомые из рода в род, насекомые, которые только ускоряют приход неминуемой смерти. Возможно, она была бы счастливей, если бы была уродиной, непоправимо некрасивой, как ее чешская подруга, у которой было какое-то собачье имя. Лучше уж быть некрасивой и спокойно спать, как все добропорядочные христиане. Она проклинала своих предков. Они виноваты в ее бессоннице. Они передали ей эту застывшую совершенную красоту, как будто, умерев, матери подновляли и подправляли свои лица и прилаживали их к туловищам дочерей. Казалось, одна и та же голова, всего одна, переходит из одного поколения в другое и у всех женщин, которые должны неотвратимо принять ее как наследственный признак красоты, - одинаковые уши, нос, рот. И так, переходя от лица к лицу, был создан этот вечный микроорганизм, который с течением времени усилил свое воздействие, приобрел свои особенности, мощь и превратился в непобедимое существо, в неизлечимую болезнь, которая, пройдя сложный процесс отбора, добралась до нее, и нет больше сил терпеть - такой острой и мучительной она стала!.. И в самом деле, будто опухоль, будто раковая опухоль. Именно в часы бессонницы вспоминала она о таких неприятных для тонко чувствующего человека вещах. О том, что заполняло мир ее чувств, где выращивались, как в пробирке, эти ужасные насекомые. В такие ночи, глядя в темноту широко открытыми изумленными глазами, она чувствовала тяжесть мрака, опустившегося на виски, словно расплавленный свинец. Вокруг нее все спало. Лежа в углу, она пыталась разглядеть окружающие предметы, чтобы отвлечь себя от мыслей о сне и своих детских воспоминаниях. Но это всегда кончалось ужасом перед неизвестностью. Каждый раз ее мысль, бродя по темным закоулкам дома, наталкивалась на страх...
